Как жители полесского приграничья собирают клюкву

Как жители полесского приграничья собирают клюкву

Кук, Рэкет и Мацак, как их «па-вулічнаму» называют в родных деревнях, сидят у костра, добротный огонь которого разбивает лесную темноту. Мужики вышли из дома в пятницу, нашли хорошее место на участке леса перед самым болотом. Всю субботу они собирали клюкву, теперь отдыхают в шалаше, делают самокрутки, травят байки и прикидывают, много ли ягоды удастся добыть завтра.

Журналисты TUT.BY побывали в «клюквенной столице», Ольманах, пообщались со старожилами и за три дня прошли сорок километров по болотам. В этом репортаже — о том, как белорусы и украинцы ищут клюкву на Ольманских болотах.

Еще шестьдесят лет назад «дрыгва» занимала 21% белорусской территории. К началу нового тысячелетия под болотами осталось всего 4,6% нашей страны. Но и сейчас для многих эта чавкающая земля — привычная среда обитания.

Белорус осторожно ступает по болоту, ему тут и тревожно, и спокойно. До глобального осушения ему было сложно добираться до «большой земли», но во время всех войн он искал «в багне» спасение от врагов. Клюква, щедро разбросанная по кочкам, всегда лечила его болезни и кормила в голод; но он привык обдумывать каждый шаг, иначе попадешь в топь — и поминай как звали.

В спецпроекте «Страна болот» TUT.BY расскажет о людях и деревнях, чьи судьбы от рождения до смерти связаны с «дрыгвой». Мы побывали в Кореневке, ставшей прототипом деревни из романа «Люди на болоте», провели ночь со сборщиками клюквы в Ольманских болотах и проследили, как осушали белорусскую землю.

«Прыйдуць на Белорусію, да выберуць нашы, а потом свое»

— Яны на нядзелю, на дзве ідуць і шалашы дзелаюць. З бровен, як дома. Бяруць лампы газовы. І ночуюць там. І сейчас ночуюць. Як снегам закроець — тады ўжо собіраюцца, домоў едуць, — рассказывает про украинских сборщиков клюквы житель деревни Ольманы Василий Назарович по прозвищу Вашелько.

Жители приграничных украинских деревень могут посещать Ольманские болота по упрощенным правилам. Однако собирать клюкву в Беларуси им можно только с утра до вечера. То есть по закону безвылазно «жить» в наших болотах соседям нельзя.

— Воны хітро дзелаюць: прыйдуць на Белорусію, да выберуць нашы, а потом свое. У нас начынаюць картошку капаць — то ў нас ня йдуць по клюкву. А воны сразу! — говорит Вашелько.

— То же радам у нас клюква, а ім-то оттуда дальшэ, — помогает другу Андрей Михайлович, он же Бляйман. — Пасяляюцца ў аўгусце і да зімы жывуць. Косцёр разлажваюць: готовяць пішчу гарачую. То чай, то косцёр.

Вашелько и Бляйман — жители Ольман, закадычные друзья. В первом репортаже проекта «Страна болот» — подробный рассказ друзей о жизни в деревне на краю болот

Вашелько и Бляйман — жители Ольман, закадычные друзья. В первом репортаже проекта «Страна болот» — подробный рассказ друзей о жизни в деревне на краю болот

В этом году на Брестчине сезон сбора клюквы начался 5 сентября. Получается, часть украинцев собирает клюкву незаконно, еще зеленой. Сдают ее, говорят ольманцы, только под конец сезона, когда ягоды дозревают дома, и цена у заготовителей вырастает.

Из деревни Ольманы мы отправляемся вглубь болота, к урочищу Колокол: есть надежда найти там таких — нелегальных сборщиков клюквы, живущих в шалашах. По словам Василия Назаровича, ходят в Беларусь надолго в основном жители украинских деревень Переброды, Будымля, Старое Село.

02

Право на клюкву

Летом украинцам прибавилось головной боли: посещение заказника «Ольманские болота» для иностранцев сделали платным: в этом году пошлина составляет семь базовых величин (1 миллион 260 тысяч рублей), в следующем достигнет десяти базовых (1 миллион 800 тысяч рублей). С началом сезона регулярно отлавливают нарушителей. За сбор белорусских ягод без оплаты пошлины — административная ответственность, а за нарушение правил пересечения госграницы — депортация и запрет въезда в Беларусь на срок от двух до пяти лет.

К заблудившимся жителям приграничья не всегда относятся строго. Вашелько рассказывает про белоруса, который перепутал тропки:

— Бывае. Вот кілометроў тры по прамой од нас озеро. Одзін пайшоў прошлы год — тожэ, по клюкву. Ун пойшоў: ему надо было ў эту сторону ідці, а яго повяло ў тую. І выйшаў вун на Ўкраіну, далэко выйшаў, болотамі. І там його погранічнікі поймалі. Ну што он? С мяшэчком — можа, кусок хлеба быў. Яго прывялі назад, штраф не далі за это. Чоловек заблудзіў.

Неподалеку от Ольман есть два озера: Малое и Большое Засоминое. Правда, местные чаще всего под словом «озеро» имеют в виду именно Большое, а на Малом и рыба, говорят, не водится.

— Людзі гавораць, што яно святое: нікогда ніхто не помніць, штоб у ім хто ўтапіўся. І ездзяць усе чыста, — рассказывает про Большое Засоминое жена Вашелько — Мария Мефодьевна.

Может, поэтому на западном берегу стоят два высоких деревянных креста. Так же говорят ольманцы и про свои болота: да, местами почти непроходимые, идти тяжело, но никто никогда не тонул.

У беседки возле озера стоят велосипеды. Местные доезжают на них до воды, на лодках переправляются на другой берег и дальше идут вглубь болот по ягоды. Велосипеды оставляют просто так, не защелкивая на замок: они встретятся нам еще и у шалашей на окраине болот, и просто в лесу на тропинке. Мешок клюквы проще катить домой на колесах, чем тащить на спине

У беседки возле озера стоят велосипеды. Местные доезжают на них до воды, на лодках переправляются на другой берег и дальше идут вглубь болот по ягоды. Велосипеды оставляют просто так, не защелкивая на замок: они встретятся нам еще и у шалашей на окраине болот, и просто в лесу на тропинке. Мешок клюквы проще катить домой на колесах, чем тащить на спине

Мы идем тропами сборщиков клюквы. Недалеко от озера собирает ягоды житель Ольман Сергей, где-то тут же ходит его мать. В этом сезоне они на болотах примерно в пятнадцатый раз.

Сергей рассказывает, что украинцы-нелегалы в Ольманских болотах есть: сначала долго идут по своей территории вдоль границы, а потом в каком-то потайном месте сворачивают в Беларусь, к шалашам. Такие сборщики ходят к нам «на тыждень» — на неделю то есть. С понедельника по пятницу берут ягоду, в субботу под вечер возвращаются домой, в воскресенье — в церковь, а в понедельник снова идут в болота.

Сергей собирает уцелевшие ягоды на горелых кочках. Местные рассказывают, что после пожаров клюквенник восстанавливается минимум через десять лет

Сергей собирает уцелевшие ягоды на горелых кочках. Местные рассказывают, что после пожаров клюквенник восстанавливается минимум через десять лет

Забираясь от озера на восток, проходим урочища Углы, Страшев, Богатырь, Зеленец и попадаем в место, которое называется Будынки. На старой карте тридцатых годов здесь обозначены несколько строений: здесь жил лесник. Домов давно нет, а в прошлом году еще стояли два капитальных шалаша с колодцами. Но этим летом они сгорели.

05

Еще дальше на восток, у урочища Колокол — основательный лагерь сборщиков клюквы. Это уже почти в двадцати километрах по болотам и перелескам от Ольман. Здесь и бревенчатый навес, и два пересохших колодца (в прошлом оба были полны чистой воды). Под навесом — котелки, посуда, пустые упаковки от еды. Судя по этикеткам, вся снедь — украинская, изготовлена в 2015-м.

06

Шалаши, которые строят на островах, называют «станок». Станки могут быть сделаны из толстых бревен, переложенных мхом, — надежная крыша над головой в любое время года. Но чаще навес делают из целлофана, прижимая его жердями. По пути вглубь болот можно увидеть полуразобранные станки из одних лишь жердей, к которым сборщики приносят свой целлофан. Встречаются и заброшенные шалаши, с полусгнившей клеенкой и покосившимися балками

Тут же вырыт холодильник: отправляясь в леса, несут с собой еду на несколько недель вперед. Яма в холодной земле позволяет сохранить продукты — сейчас в ней банка с соленьями. За домиком — десяток пустых стеклянных банок, несколько бутылок. Но костер не жгли уже давно. Возможно, из-за пожаров и отсутствия воды украинцы здесь долго не засиживались.

Разделенные полигоном

За рекой Ствигой (еще почти день пути от лагеря в урочище Колокол) находится военный полигон. Обустроили его в начале шестидесятых — для этого расселили белорусские деревни.

В шестидесятые расселили деревни Храпунь, Колки, Рубрынь, Вилья, хутора Заболотье, Блужки, Дубки, Подчарна, Хлевище и разбросанные по большой территории Мерлинские Хутора

В шестидесятые расселили деревни Храпунь, Колки, Рубрынь, Вилья, хутора Заболотье, Блужки, Дубки, Подчарна, Хлевище и разбросанные по большой территории Мерлинские Хутора

На карте 1940 года Вилия и Дубки находятся на территории Украинской ССР, но после войны границу снова перекроили: она сдвинулась на юг и стала проходить ближе к украинским селам Дроздынь, Березово, Познань.

На одной из ольманских окраин живет Петр Васильевич Маринич, а «па вулічнаму» — Сляпенькi. Он — переселенец из деревни Вилья. Оттуда в Ольманы переехало немало жителей — название «Вилья» получил целый деревенский микрорайон.

08

Петр Маринич рассказывает, что если бы не тот полигон — никуда бы не переезжал, так и жил бы на родительской земле. Вспоминает, какая там природа была хорошая

— У Вільё жыло, можа, сто двароў. Нас было 12 душ, браты і сёстры былі. Ужэ за дзяўкамі ходзіў, як пераязджалі, — припоминает Петр Васильевич. — Прыехалі ваенные часці, пасяліліся ўсе каля клуба. Началі вывозіць. Нам назначылі раён і вобласць: куда желаеце переехаты. Ну, я пріехаў сюда (в Ольманы. — TUT.BY), подівівся тута. Тут грыбы растуць, таке самы як там, лес такі самы — ну я сюда і пераехаў. Хто бліжэй — в Берэзово возілі, за 12 кіламетраў ад Вілья. Прыйшлі военные — прыслалі машыны: хату забраць. Рабочыя салдаты раскідаюць, згрузяць і вязуць.

Жители не хотели переезжать и даже пытались сорвать мероприятие.

— Жыта стояло нежатое. Людзі пазбіраюцца каля школы: будуць ехаць адкуль — оні сядуць на дорозе, штоб не пусціць хаты мераць етыя. А тыя заехалі ў сельсавет, да прэдседацеля, поговорылі — і пошлі мераць… Мералі, грошы плацілі. Каторы негодны дом — спісываюць, новы домік робляць. А которые годные дома — перавозілі.

В последний раз Петр Васильевич был на месте выселенной деревни в 1962 году.

— І больш не. Ці хацелася? А як жа не хацелася. Як жа со своёй родзіны з’ехаці. Там жа зямля мого бацька ёсць.

Любовь Васильевна из украинской деревни Дроздынь рассказывает, что ее деды и прадеды — тоже переселенцы из Вильи:

— Все относимся к Беларуси. Пораскидали: то на Березове, то на Дроздынь. Так и живем. И все равно наше сердце кается, як заходим в той лес. Вроде той лес говорыть з нами, вон нас лечыть.

Так и случилось, что люди разъехались по разным окрестным деревням, а спустя три десятка лет оказались по разные стороны границы.

Путь журналистов TUT.BY от деревни Ольманы до базы украинских сборщиков клюквы в урочище Колокол и обратно — красная и синяя линии

Путь журналистов TUT.BY от деревни Ольманы до базы украинских сборщиков клюквы в урочище Колокол и обратно — красная и синяя линии

Охотники на привале

Вечером на одном из островов среди болот замечаем костер, у которого греются трое: Гриша, Трофим и Иван. А «па-вулічнаму» — Кук, Рэкет и Мацак. Это белорусы, ольманцы. Они пришли сюда еще в пятницу, около четырех часов дня. Заготовили дров, построили станок, выкопали колодец, а субботним утром отправились за клюквой. Сегодня собирали весь день, а теперь отдыхают.

Пригодится воды напиться

Колодцы обычно копают в низине, у болотной кромки. Чаще всего вода в них прозрачная, хоть иногда имеет рыжеватый цвет и сильно отдает железом. В свежевырытом колодце вода мутная, с примесью песка. Проходящие люди стараются понемногу ее вычерпывать — так она замещается чистой и быстрее отстаивается. В сухой год колодцы часто пересыхают, и тогда найти воду — проблема; приходится носить ее с собой в бутылках.

Кук, Рэкет и Мацак принесли к своему шалашу аж шесть «полторашек» воды из деревни.

— За дзень нічога не набярош. І ногі ўстают. Штоб быў толк — нада тры ночы начаваць, — объясняет необходимость походов с ночевкой Рэкет. — Еслі найдзеш — пападзеш на ягады, то і мешок наберешь. В этом году клюквы очэнь мало. А прыезджых очэнь многа — машынкі стоят. На одніх ольманцев дык, можа, й хватало бы клюквы.

—  Бывало, так ночуэмо, а да утра во так снегу як дасць за ноч — во столькі. Усё на свеце праклянеш. Пака па такім снегу дамоў прыйдзеш — і вочы залепіць, — вставляет Кук.

— А вясной — снег растаяў і апяць ідзі ў балота. Вясной меньша, яна ж зімой не расцет, а ўжэ ж такая спелая, — добавляет Мацак.

Пока, говорят, спать не холодно: умело сложенные в костер бревна всю ночь отдают тепло. Кажется, появлению гостей ольманцы и тут, в темном лесу, рады. Они предлагают погреться у огня и охотно отвечают на вопросы.

«Рэкеціраваў возле магазіна. Подошоў - кажу, дай на бутылку. Не даюць. Пораскідаў усе шмоткі, бацінкі», — Трофим объясняет, за что получил прозвище Рэкет

«Рэкеціраваў возле магазіна. Подошоў — кажу, дай на бутылку. Не даюць. Пораскідаў усе шмоткі, бацінкі», — Трофим объясняет, за что получил прозвище Рэкет

Глухим голосом Трофим рассказывает, что до прозвища Рэкет у него была другая «мянушка» — Генерал-младший:

— Мой бацька покойны захацеў выпіць, а тут верталёт прыляцеў і сеў там за огородом. Он подбегает к мацеры і говорыт: «Дай мне на бутылку водкі — генерал прыляцеў, з каторым я ваяваў». Маці кажа: «Позові ў хату, няхай поесць». — «Пойдзе, — говорыць бацька, — ён твой кіслы боршч есці!». Ды пойшоў да «наклаўся» да вечара. І клічка стала — Генерал.

У Трофимова отца до Генерала тоже было другое прозвище. Оказывается, тут «уличные» имена меняются по воле обстоятельств.

— Мойго бацька клічка была Цюра. А сват ўзяў і назваў сабаку Цюра. А мой бацька тожа ўзяў шчанка. А клічка свата была Поц. Дык бацька на сабаку: «Поц, Поц, хадзі сюды».

Трофим Рэкет говорит про себя, что он «заслужаны пенсіянер»:

— У мяне сацыяльная пенсія — 700 (тысяч) рублей. I на пілараме работаю, і траншэі рыю. Тут прожыць еслі мне одному — то што той «лімон».

Мацак свое прозвище получил за то, что крепкий, «моцны»

Мацак свое прозвище получил за то, что крепкий, «моцны»

Мацак — не единственная кличка Ивана: «Мяне могуць і Раманей назваць, бо бацька Раман». Он шутит, что работает «у гультрэсце», — нигде то есть.

А Кук свою кличку перенял от отца. Сейчас Грише Куку 57 лет, а в школе он почти не учился:

— Бацько не пускаў у школу, я чатыры класа кончыў. Работаў, целяты колхозныя пас, пенсію матушке і отцу покойному зарабатываў. Ім пісалася ў трудадні, а я пас. Каб я ў школу хадзіў — значыць, пенсіі б не было. Дзяцей нас было сямёра. Остальныя вучыліся, а я адзін такі быў.

Гриша говорит: в их местности любого хитрого человека так и зовут — Кук

Гриша говорит: в их местности любого хитрого человека так и зовут — Кук

Трофим рассказывает, что лучшие времена Ольманы знали, когда председательствовал некто Конопацкий: и дороги строил, и работа была. Но это было давно, лет тридцать назад, когда колхоз еще назывался «Советская Белоруссия». После стало хуже, а вот несколько лет назад, когда ольманское хозяйство присоединили к соседнему в деревне Струга — «пайшоў развал».

В последнее время, жалуется Кук, и без того скудную работу выбивают из рук украинцы, которых нынче в Столинском районе много.

— Я целята пас, с жонкой удвох. Тры с половіной плацілі, і возілі обед. То плюс мне ешчэ в конце сезона зерно дадуць. Хохлы прыехалі — і без обеда робілі. То мне надо плаціць на двоих сем міліоноў, а ім — міліон восемсот. То кого выгоднее взяць — іх ці мэнэ? Своей роботы немайка ў іх. Оны все сюды. А месныя куды? Хочаш — у болото, на шабашкі — всё.

После ужина мужики начинают травить байки. Делают зубель (самокрутку) из крепкого табака, который называют «бессарабским», или из более легкого «мультана», и рассказывают про диких зверей и про то, как легко заблудиться на болоте.

— Я после школы ішоў па ягады на палігон. Такія крупныя ягады. Набраў рукзачок, кілаграм шэснаццаць, — вспоминает Трофим Рэкет, — ўжэ сцемнело, іду поспешкай, на вошчуп. Завыў ў адной старане воўк, у другой. Ага, — думаю, — собіраюцца. Яшчэ трохі прайшоў, рукзак пад сасну паставіў. Сам залез по галлю — сіжу. Долго я не сідзеў, мо час прайшло дзе-та. Дзіўлюс: огонькі. Мне ж інцірэсно. А оні подбеглі к сосне — лапамі з яе мох дзяруць, рукзак разарвалі. А мяне не дастануць. Сядзеў я до утра, і спаць хочацца. Іх было штук сем. Утром стало світаць — яны пайшлі. Рукзак разрэзаны, ягоды ўсе потоптаны.

Мацак рассказывает, что когда-то давно видел на полигоне медведя, но сейчас, утверждает, их нет. «Даўно і рысь была», — говорит он.

Краснокнижные Ольманы

Заказник «Ольманские болота» богат редкими видами флоры и фауны, в том числе «краснокнижными». Некоторых представителей животного и растительного мира Беларуси и даже Европы можно наблюдать почти исключительно здесь. А из заказника Средняя Припять, случается, и зубр заходит. Крупные звери нам не встречались, но ночью в палатку журналистов тыкался енот и никак не желал уходить. Из растений повезло увидеть редкую в наших краях Омелу австрийскую.

— У нас адзін год пастух забраў ваўчанят. Яна, ваўчыха, тады сем штук цялят палажыла, — выдает свою историю Кук. — А неяк я целят пас возле хутора. Цераз рэчку кабан так плыве — шпарыт толькі так. Он так не кідаецца — толькі еслі з поросятамі ілі еслі он ранены. А еслі ўжо кінуўся — уцякаць нада на хвоіну.

— З Міколам пакойнікам начавалі; шух — дзерава. Мы схваціліся. Журавель. Стаў во так каля вогнішча. Коля кажа: «Э, бедолага, погрэйся, посушыся». Ён постаяў, обсох — не поляцеў, а пешком пайшоў. Потом знайшоў сваю стаю і прылятаў — пакружылі, — вспоминает Трофим.

«Хто не п’ець, той мільёны зарабатываець»

Утром Кук, Рэкет и Мацак в заботах: неподалеку от станка надо неприметно спрятать пакеты с клюквой, которую успели набрать в первый день.

Кук рассказывает, что вчера набрал два запола клюквы (заполом ольманцы называют подоткнутый особым образом фартук, в который собирают клюкву. — TUT.BY), сегодня хочет взять хотя бы еще один. В одном заполе помещается примерно два килограмма ягоды:

— В этом году, брэхаць не буду, две недзелі назад я во пойшоў — на одном месцы во так во, тры запола! Во такая во! Большэ черешні.

Одно дело — клюкву спрятать. Другое дело — ее отыскать после возвращения. Деревья и мох, в котором прячут пакеты, — на первый взгляд почти одинаковые

Одно дело — клюкву спрятать. Другое дело — ее отыскать после возвращения. Деревья и мох, в котором прячут пакеты, — на первый взгляд почти одинаковые

В Ольманах из клюквы повсемество варят компот, а точнее, как здесь говорят, — чай.

Мацак припоминает веселый случай на этот счет:

— Продае мой стары ў Харкаве клюкву. Падходзіць адна дама. «Дзедушка, прадаёце клюкву?» — «Да, прадаю». — «А это правда, што яна памагаець ад даўленія?» — «Праўда». — «Ну дак скажыце рэцэпт». Мой стары гаварыт: «Так, вазьмі поўстакана сахару, подаві клюкву, стакан подсолнечнага масла, чуць подсолі і пей тры раза ў дзень по стакану». Яна купіла клюквы і пайшла. А мой стары кажа: «От зара ў яе будзе даўленіе».

Иван Мацак рассказал журналистам TUT.BY правильный рецепт компота. Взять 100 граммов клюквы и обдать кипятком, выдавить и процедить: мякоть остается, а кожуру выбросить. Затем залить двумя литрами кипятка и добавить стакан сахара

Иван Мацак рассказал журналистам TUT.BY правильный рецепт компота. Взять 100 граммов клюквы и обдать кипятком, выдавить и процедить: мякоть остается, а кожуру выбросить. Затем залить двумя литрами кипятка и добавить стакан сахара

Рэкет прикидывает, что в этом сезоне собрал больше ста килограммов клюквы, но меньше двухсот:

— Еслі ходзіць кажды божы дзень — хто не п’ець, той мільёны зарабатываець.

Мацак добавляет: его двоюродная сестра с мужем и четырьмя детьми с начала сезона набрала больше тонны клюквы. «А да канца сезона яшчэ поўтоны будзе». Уже на болоте Иван делится секретом быстрого сбора клюквы.

— Ольманскія жэншчыны как ягоду берут… Обедаць она не садзіцца: кусок хлеба откусіла, кінула — упярод. Добрала до куска хлеба — апяць откусіла.

Правда, есть и те, кто собирает клюкву «комбайнами».

— Награбе мяшок да абеда «камбайнам» хто і пайшоў. Запрэшчэно — а хто тут бачыць, — говорит Гриша. — Чарніку када собіраеш «камбайнам», там яе не нарушыш, только адные лісточки рвеш, а клюкву брать грэбленкою — ужэ корні рвеш. Но еслі цябе поймаюць — пяцьсот тысяч штрафу, грэбленку і ягады забяруць.

16
17
18
19
20
21
22

Клюкву собирают, стоя на ногах и согнувшись. Кто носит высокие сапоги — становится на колени. Женщины нередко подкладывают под колени кусок целлофана.

Если клюквы набирается столько, что не утащишь за раз, ее прячут здесь же, в болотах, а зимой приезжают с велосипедом и забирают.

— Вот он сідзіт, допусцім, недзелю с ночевкою, збірае. Он же за раз не донесе. Он ее затаплівае. Рэчка-то е. Ілі выкапвае яму. Пленку засцілае, туда засыпае, закрывае. Вода-то — она сама набегае. А зімой велосіпедом поехал і забірае. Клюква год не порціцца, — рассказывает Кук.

Бывает, что чужие ягоды находит кто-то другой. Кук вспоминает один такой случай:

— Людзі прыехалі ў дзелянку дрыво браць. Прэдстаўце: дваццаць мяшкоў клюквы нашлі затопленай. Так воны і дровы забралі і клюкву забралі. А чоловеку обідно: он сідзеў, шчытай, тры месяцы, тыя ягады браў, прыехаў — а клюквы нет. Конешна, обідна. Сам я так не находзіў. Відзел, дзе хаваюць, но такого не рабіў.

Не клюквой единой

Во время разговора Кук не раз достает из спичечного коробка часы «Электроника» без корпуса и смотрит время. Оказывается, он этакий «сапожник без сапог»: Рэкет и Мацак говорят, что он «строитель часов». Кук охотно рассказывает:

— Я на часового масцера вучыўся. На зоне сідзеў. Там ж вучаць: і на трактарыстаў, і на шахвероў, і на каменшчыкаў. Ну, мне ета… з децтва сердцэ лежыць к часам. В школу я не хадзіў, занімаўся только во часамі. Я б, можа, і не работаў, я тока адны часы чыніў бы.

На вопрос, какие часы самые лучшие, Кук отвечает: «Ну, еслі не нашыя — „Сэйко“ сама хорошыя, „Ролекс“. Воны е механіка. Ёсць кварцевыя, но кварцевыя не то, механіка лучше. Я по шурупчыкам разберу і соберу. Ι кака поломка — я заменю»

На вопрос, какие часы самые лучшие, Кук отвечает: «Ну, еслі не нашыя — „Сэйко“ сама хорошыя, „Ролекс“. Воны е механіка. Ёсць кварцевыя, но кварцевыя не то, механіка лучше. Я по шурупчыкам разберу і соберу. Ι кака поломка — я заменю»

— А бывала такая поломка, с которой вы не справлялись?

— Еслі запчасцей нема — бувало. Еслі нет у меня той дзеталі — чо я постаўлю? Допусцім, нашыя часы, а еслі «Сэйко» ілі «Ролекс» — мне дзеталей нету, а нашыя запчасці не подходят. То надо такіе ж самыя маркі. А нашы — проще с эцім.

Собирая ягоды, Кук показывает на друзей:

— Вот оны беруць двума рукамі, а я беру одныей. У мэнэ за тые рукі… она в мэнэ не работае.

— А как же вы часы делаете?

— А вот часы она робіць! А ягоды воны выпадаюць, і я ей не беру. А часы вона строіць.

Сам «строитель часов» родился не в Ольманах, а в пятнадцати километрах, где на Горыни стоят две слившиеся деревни Малые и Большие Викоровичи. В Викоровичах много баптистов — на эту тему у Кука тоже находятся истории.

— Сама больша бапцістов — это у нас. Оні с вякоў у вякі там. Тоды жэ не было молітвенных домов, а було — у кого вялікі дом, то на хаце собіралісь. У нас собиралісь тожа, і мой дзед чытаў біблію.

Времена меняются — теперь за то, что читаешь «божэ слово», не посадят, рассуждает Кук. А дед его за это отсидел пять лет.

Оказывается, Григорий с Трофимом и сами внезапно стали баптистами:

— Мы п’яные былі. Набралі віна да «квакнулі» добра. А пресвіцер — это наш друг, он дружыт с намі. Ι он усё ўрэмя: пріходзіце, пріходзіце к нам. Но мы когда трезвыя, то не ідом. А када «вмажемо» — то ідом. А то пріехалі с Амэрікі з камерамі і сталі снімаць — і давай ужо нас в бапцісты прінімаць. А потом я дохаты пріехал, а мне: «О, Кук у бапцісты пошол, по целевізору показывалі».

По словам Кука, те самые «амэріканцы» и раздавали викоровичским баптистам часы Rolex и Seiko, которые он потом чинил.

Возвращаясь с клюквы, мужики вспоминают: в советские годы, бывало, возили ее продавать далеко и выгодно. В Одессе и Ленинграде давали рубль за стакан клюквы, а в Вильнюсе — аж десять. Даже контейнерами возили, а в контейнере — 10 ящиков, носильщиков приходилось нанимать.

24

Дорога домой занимает два часа, из них примерно половина — по болоту. Несколько раз мужики останавливаются перекурить и зачерпнуть желтоватой колодезной воды. Идут натужно: у Рэкета больная нога, а Кук просто отстает потихоньку. И ведь при этом они не несут больших мешков: в рюкзаках и торбах всего по 5−7 кило ягоды.

— Устаём, канешне. Ну когда прыдзеш, да і дзе-та шэлесціць ў кармане — то сходзіш ў магазін, «бахнеш» добра і спіш як рэбёнак. А утрам стаў — во такая галава. У карман палез — няма. Дзень ачухаўся і апяць. Так, а дзе ольманцы могуць заробіць, кроме як клюквай? Чэрнікай да клюквай. Тут жа такой работы няма. Доярка получае мільён.

— А какую зарплату вы бы хотели получать? Чтобы не надо было за клюквой ходить?

— Гай. «Лімонаў» чатыры-пяць, — говорит Трофим Рэкет.

Чем ближе к деревне — тем чаще в стороне слышны голоса других сборщиков клюквы, тем больше вокруг меток. В развилки веток затыкают мох: когда он высыхает, то становится белым, издалека заметным. На деревьях делают зарубки топором, а на островах, где ходит меньше людей, вдоль тропинок заламывают ветки кустов. В последние годы стали помечать путь конфетными фантиками и пластиковыми бутылками. На сучки бутылки надевают так, чтобы они показывали направление к дому.

Суша при выходе с болота называется словом «край». В сезон прямо здесь, на границе болота и леса, дежурит машина заготовителей: тут принимают клюкву, и сборщикам не нужно иди с мешками еще пару километров до деревни. Вместо денег можно взять у заготовителя крупу, макароны, консервы, колбасу, чай, — и тут же снова уходить в болота. Так и ходят многие ольманцы — от края до края.

25
29
28
27
26

Снежана Инанец / Александр Лычавко / Фото: Вадим Замировский / TUT.BY

Поделиться:

Оставить комментарий